Второе объяснение тяги слушателей и читателей к телепатии состоит в следующем. У человека, не разбирающегося в математике, физике, слабо знакомого с основами техники, возникает нечто вроде реакции на тот тон превосходства, который поневоле проявляется популярных статьях, посвященных науке, просто по той причине, что невозможно на нулевом уровне объяснить сложные вещи. У некоторых читателей этой литературы (а таких читателей сейчас много) возникает чувство досады, что они не могут высказать своего мнения по поводу теории элементарных частиц, расчета траектории спутников или структуры ДНК. Когда же речь заходит о передаче мыслей, то здесь каждый чувствует полную возможность принять участие в научном исследовании. Об этой «науке», как им кажется, они способны высказать собственное суждение. Здесь можно спорить, отвергать, соглашаться, даже сделаться экспериментатором. Разумеется, это гораздо интереснее, не говоря уже о том, что предмет парапсихологии непосредственно связывается с его духовной жизнью. Ничуть не удивительно, что любые выступления и статьи в этой области встречаются с несравненно большим интересом, чем обсуждения настоящих научных проблем.

Построив для себя теорию, объясняющую столь чуждую для меня позицию образованных людей по отношению к телепатии и прочей рениксе, я стал воспринимать без раздражения, а лишь с сожалением взрослых людей, обосновывающих свои домыслы вещими снами.

Все чаще я стал задавать себе вопрос: а нужна ли борьба против довольно невинного вздора? На эти мысли меня навели записки примерно такого содержания: что вы ополчились на парапсихологов, дайте людям позабавиться, зачем отнимаете у них игрушку?

Воспитанный, как и большинство людей моего поколения, на утилитаризме если не Бентама, то по крайней мере Стюарта Милли, пропущенном через призму философии Маркса – его взглядов на сущность полезного поступка, – я ранее не сомневался бы в том, что утверждение «знание лучше заблуждения» – есть истина в последней инстанции.