Давидченко потоптался еще немного и вышел, низко наклонив голову, чтобы не удариться о притолоку.

- Устроить бы варфоломеевскую ночь всему этому сброду, - продолжал фантазировать Потапенко, - и очистить от него нашу необъятную империю.

Богушевич молча читал бумаги и даже не взглянул на своего помощника, который свободно развалился в кресле, обхватив сложенными руками живот. Поддавшись настроению упорно молчавшего Богушевича, замолк и Потапенко, наблюдал с любопытством, как тот хмурился, мрачнел, как морщился его широкий лоб, сердито щурились глаза и, оторвавшись от бумаг, на миг застывали. Потапенко любил этого лобастого, с пышными шляхетскими усами, спокойного и твердого в своих убеждениях человека, казавшегося на первый взгляд нелюдимым, любил и был рад, что посчастливилось служить с ним вместе. И завидовал его дару следователя. А у Богушевича и правда был некий особый дар, нюх, чутье при расследовании преступлений. Поэтому Потапенко с каждым очередным своим делом обращался за советом к старшему коллеге, и Богушевич никогда не отказывал, помогал, учил и сам брался вести допрос.

- Эх, Франц-Бенедикт, был бы лучше ты прокурором вместо Кабанова, вздохнул Потапенко. - Видит бог, было бы куда приятней служить.

- Алексей! - вдруг удивленно вскрикнул Богушевич. - Тут же жалоба твоей матушки... Глинской-Потапенко, вдовы отставного штаб-ротмистра...

- Знаю, - сказал безучастно Потапенко, не меняя позы - он по-прежнему сидел, обхватив руками живот. - Кто-то поджег конюшню, седло украл. Да кони-то целы, в ночном были.

Богушевич стал читать жалобу вслух:

"Покорно прошу найти поджигателей, этих разбойников, которые из мести подожгли конюшню в моем имении... Они и все имение сожгут, если их не наказать по всей строгости. Полагаю, что пожар устроили мужики с хутора Корольцы. Имена тех, кто мог совершить поджог, прилагаю..." Богушевич читал и кидал на Потапенко короткие пытливые взгляды. - О, да тут целый список. Интересуешься? - и протянул ему сшитые вместе три листа ветхой пожелтевшей бумаги.