Пошёл купаться Уверлей...
* * *
Спрыгиваем с площадки в снег. Посветлело; перед нами простирается белая целина. Мы должны закрепиться справа и слева от железной дороги, перпендикулярными к ней линиями. Нас всего штыков полтораста, так что линии обороны получаются недлинными. Селезнёв подступил к Кошкодаеву: - Как с котловым питанием? Тот отвечает расплывчато: положено, чтоб со следующим составом прибыла кухня. Билетов, повернувшись к нам, кричит: - Я вас поздравляю! С добрым утром! - оборачивается к фельдфебелю: - А паровоз, какой кухню повезёт, будет сильно гудеть? - До чего нахальный у Вячки вид! Издаёт губами неприличный звук. Кошкодаев угрюм - сейчас взревёт лютым зверем!.. Но он нудит на одной скрипучей ноте: - Какие ко мне претензии? Воевать надо, сполнять приказ! На него наседают: - А что - наступление? Сколько нам тут быть? Он, наконец, рявкает: - Отставить разговоры! - Потом, смягчая, добавляет: - Вы образованные, а дело военное - как не понять? Должны занять оборону, без приказа не отходить... - и заключает, как бы ссорясь, брюзгливым возгласом: - Я вас на войну не гнал! Говорит с нами, добровольцами, обиженно и уважительно. Так он всегда. Однажды высказал: "Вам бы год - и были бы вы молодёжь! А пока вы ещё недоросли, мягонька кость - ну как на вас жать?" Недоросли - это же оскорбление! "Мягонька кость..." Мне полтора месяца назад исполнилось шестнадцать. Вячка на две недели старше. А Наполеон говорил: нет лучше солдата, чем тот, кому шестнадцать! Кошкодаев, по-видимому, умней Наполеона... Голова втянута в плечи, несуразно широкий, грудь выдаётся какой-то бочкой. Осокин называет его помесью унтера Пришибеева с Держимордой.