Мне не по себе; делаю два шага, останавливаюсь. Татарин в волчьем малахае смотрит на меня. Улыбнулся, запустил в котёл шашку - на её конце протягивает мне огромный шмат мяса. Рукой в перчатке хватаю его, благодарю - и тут команда: грузиться. Расстёгиваю шинель, сую мясо за пазуху. Бежим к составу, вскакиваем в теплушку, но нам кричат - в теплушках поедут казаки с лошадьми, а мы едем в вагонах четвёртого класса. Бежим туда. Расселись, состав потащился. Билетов притискивается ко мне: - Давай мясо! Шарю за пазухой: шмата нет. Выронился в беготне. Вячка лезет мне под шинель обеими руками. Вскочил со скамьи, подпрыгнул, ударив себя каблуками по заду. - Один сожрал! Я всё время был у него на глазах, он знает, что я не мог съесть мясо. Но ему хочется сорвать злость. - Ну, немчура! Худой, а жрать здоров... Бросаюсь на него, мой кулак попадает ему в скулу. Тут же получаю удар в переносицу. Стальные руки Паштанова хватают нас за шкирки: лечу на одну скамью, Вячка - на другую. Миг - и мы вновь кинемся друг на друга. Но властный голос Паштанова впечатывает: - Больше разнимать не буду - пачкаться! Есть суд чести! Не доросли до него? Не понимаю, что вам вообще делать в армии. Подавленно молчим. Эшелон прошёл первую от города станцию Мёртвые Соли. За окном, обросшим инеем, по-прежнему - темнота. В вагоне топится печка, но всё равно холодно. Эх, почему сейчас не лето? Насколько легче было бы воевать! Со мной заговаривает Осокин: - Слышь, Лёня, я всё вспоминаю - ох, и смешно! Помнишь, как Пьер Безухов после Бородинского сражения мыслит, ищет истину - сопрягать, мол, надо, сопрягать. А оказывается, это он сквозь сон слышит возчиков: "Запрягать!" Петя хохочет, я улыбаюсь: в самом деле, комично. Когда я читал это место в "Войне и мире", тоже смеялся. - Или возьми, когда Пьера Безухова как поджигателя привели к маршалу Даву, а тот говорит: "Я знаю этого человека!" Лопнуть же можно...