- Если бы ты знал, как трудно отцу сказать такое слово. Но нет уж больше сил моих. Тяжким камнем лежит оно на сердце. Ты уже вырос и должен знать... - Старик умолк, закрыв глаза, глубокая печаль, страдание отразились на его лице. - Скажи, очнулся он вдруг, - скажи, сможешь ты простить отцу своему убийство? - Какое убийство? О чем вы говорите, батько! - испуганно промолвил Всеволод. - Нет, нет, скажи: простишь? Юноша растерялся. Никогда не видел он отца в горе, в раскаянии. Сколько помнит, всегда старик был сильным, мужественным, суровым и строгим... А сейчас вдруг заговорил о прощении... Что случилось с ним? Что за тяжкое бремя несет он в своем сердце? Осмомысл по-своему понял молчание сына. - Ты, вижу, не решаешься... Ну что ж, суди тогда как знаешь... - Да что вы, батько, как я могу судить вас! - горячо возразил Всеволод. Я верю, не могли вы учинить того по злому умыслу. Скажите, чье надругательство толкнуло вас на страшное дело? - Давно это было, сын мой, - тяжело вздохнул Осмомысл. - Мне тогда минуло двадцать пятое лето. Я был, как ты сейчас, и молод, и отважен, и красив. На зверя в лес ходил без страха и сомнения, случалось, и с медведем схватывался вручную... Да, я был тогда молод и счастлив. Роксана, матушка твоя, была из красавиц красавица. Жили мы с ней в согласии и любви. Пойду, бывало, в леса на день, на два, а то и на неделю, она себе места не находит, все ждет, высматривает мужа своего. Какую любовь мне дарила, доброту, заботу, ласку! Жили мы с нею в Сновске, у самого вала, над рекой. Пристали как-то к берегу заезжие купцы. Несли люди, понес и я продать добытые в лесах меха, хотя, признаться, очень не хотелось сбывать их за бесценок. Стою в раздумье, а тут прямо на меня идет торговый гость19. "Продаешь?" - спрашивает, показывая на товар. "А как же?" - отвечаю. Вижу, купец не на пушнину смотрит, меня оглядывает с ног до головы. Потом и говорит: "Товар у тебя хоть куда! За морем и цены ему нет. Хочешь, пойдем со мной к арабам. Свою пушнину дорого продашь, и за службу заплачу немало".