Назвал он цену, и я не устоял: пошел с караваном за море. Вернулся уже под осень... Хорошо заработал. Правду говорил купец: меха свои продал дороже, чем здесь дают. Охранял я караван, и за то заплатил купец... Потом снова пошел я с ним... Ох, сын мой! Не знал бы я краев тех заморских! А пуще всего - злата! Оно меня с ума свело, оно и погубило! - Что же приключилось с вами, батько, там, в арабах? - Нет, не в арабах. Дома. Прибыл я с караваном из-за моря, вот так, как сейчас, в глухую полночь, в бурю-непогоду. Во град, известно, ночью не попасть - заперты все ворота. Да и не спешит туда купецкая ватага, она не дома, ей и под шатром не худо. А мне не то что спать - сидеть невмочь на месте, все тянет под родную кровлю, к жене и к сыну. Не дождался я дня - пробрался все-таки во град. Нелегко было: ненастье, темень. Да что они? Путь ведь лежал к родному очагу, а стены и валы так знаю, что и во тьме всегда найду дорогу... Уж лучше б я сорвался со стены и утонул во рву... Там в своем доме я не застал уже в живых своей жены. Погибла твоя матушка, мой сын. - Да как же то стряслось? - Сгубил ее подлец посадник20. Темной ночью напал он на наш дом и силой хотел увести мою Роксану. Мать защищалась как могла, да где ей было выстоять против мечей и дубин разбойников! Видя, что не миновать ей злой доли, наложила на себя руки матушка. Всеволод замер, уставясь широко раскрытыми, испуганными глазами на отца. - Так вы... - Не выдержал я, сын мой. В страшном гневе той же ночью пробрался в хоромы посадника и заколол его. Гром над головой и тот не поразил бы так Всеволода, как это нежданное и страшное признание. Ошеломленный, потрясенный, стоял он перед отцом, еще не веря только что услышанному слову: заколол. - И это вас мучит? - опомнился наконец Всеволод. - Да ведь тот посадник другого и не заслужил! - И я так думал. Да по-иному князь решил. Меня судили. Князь за посадника наложил двойную виру21 и холопами, рабами, сделал нас... - Кого это - нас? - Тебя и меня.