— В субботу ночью, где-то между одиннадцатью часами — временем, когда я ложусь, — и утренним подъемом.

— А что случилось еще раньше?

— Вы имеете в виду субботний вечер? Он пытался поднять бунт среди мальчиков, подстрекая их напасть на руководящий персонал. После обеда я ушел из столовой и из соседней комнаты услышал его речь. Он убеждал ребят, что их здесь лишили всех прав, а за них требуется бороться. Это подействовало на некоторых легко возбудимых. Но когда я приказал Хиллману замолчать, единственным, кто бросился на меня, был он.

— Вы ударили его?

— Да, и не стыжусь этого. Я должен поддерживать свой авторитет перед остальными.

Он потер кулак.

— Я ударил его не сильно. Надо стараться производить на них впечатление мужественного человека и заставить себя уважать...

— Что произошло после этого? — оборвал я поток его слов.

— Я помог ему дойти до его комнаты, а потом доложил о случившемся Спонти. Я считал, что мальчика надо было поместить в изолятор для психических больных. Но Спонти не последовал моему совету. Хиллман никуда бы не сбежал, если бы Спонти меня послушал. Только между нами, — добавил он, понизив голос, — в случившемся виноват Спонти. Но не надо ссылаться на меня в разговоре с ним.

— Хорошо.

Я начал терять надежду выудить из Патча что-нибудь полезное. Он был надломлен и никчемен, как мебель, что стояла в комнате отдыха. Он устало поднялся.

— Мне необходимо вернуться туда прежде, чем они сорвутся с места...

— Я бы еще хотел спросить — нет ли у вас каких-либо подозрений относительно того, куда отправился Том Хиллман?

Патч задумался. Он, казалось, с трудом представляет себе мир за порогом заведения, куда исчез мальчик.

— Да, — сказал он наконец, — обычно они бегут на юг, в сторону Сан-Диего и границы, либо в Лос-Анджелес. А один мальчик украл тридцатифутовый баркас и направился на острова.

— Видимо, у вас часто убегают?

— Последние годы Спонти возражал против строгих мер безопасности. Учитывая количество побегов, меня это удивляло...