Никомед, промыв рану Рамондо, молча накладывает ему новую повязку.

- Вы не отвечаете мне, господин?

- Я принимаю к сведению твои слова. Ты отказываешься делить со мной трудности этого похода.

- Господин, мне хотелось бы... Но это сильнее меня. Вам-то хорошо. У вас есть слова, которые выводят у вас изо рта и сразу превращаются в города. И море у вас изо рта выходит, и корабли... А у меня изо рта только стоны вылетают...

Он подносит руку к губам так, словно его опять вот-вот вырвет, но сдерживает позыв и с жалобной улыбкой добавляет:

- Сами видите.

Никомед встает и, сделав несколько шагов, говорит, не поворачивая головы к Рамондо, все еще сидящему на земле:

- Вся беда в том, что тебе неведома метафора, а наше метафорическое путешествие вызывает у тебя головокружение...

- Меня аж рвет от него, господин.

Рамондо из вежливости поднимается: не может же он сидеть, когда хозяин стоит.

- Конечно, метафора на некоторых людей воздействует странно: вызывает головокружение, рвоту... Наверное, мне следовало объяснить тебе, что главной цели можно добиться и вспомогательными средствами, но никак нельзя стремиться к достижению второстепенных целей с помощью главных средств.

Пока Никомед развивает эту мысль, Рамондо подходит к мулу и снимает с него свою поклажу.

- В общем, как я понимаю, - продолжает Никомед, - тебе хотелось бы совершить настоящий Крестовый поход, участвовать в сражениях и даже убивать людей, чтобы овладеть земным Иерусалимом, а он вторичен по отношению к Иерусалиму небесному, которого можно достичь, идя ложным и, по-твоему, бесполезным путем. Я же выбрал именно этот последний, ибо он менее вреден и опасен и для нас, и для нашего ближнего...

Рамондо, уже окончивший возню со своей кладью, оборачивается к Никомеду и тупо смотрит на него.

- Ладно, хозяин, так я пошел...