— Как вы можете так спокойно говорить об этом? — возмущалась Рут.

— А как вы можете так спокойно писать об этом? — в тон ей заметил Мяч. — Профессия! Ничего не поделаешь. В этом отношении мы квиты. Ни сыщик, ни репортер не должны быть особенно чувствительны — иначе они никуда не годятся. Разве можно проливать слезы, когда надо действовать?

— Это правда, — согласилась Рут. — Первое время я не могла смотреть на повешенных, утопленных, раздавленных автомобилем. А теперь уже все не так. Все это притупляется как-то. Вероятно, такое же чувство, только в гораздо более сильной степени, конечно, испытывают на фронте те, кто часто видит смерть: солдаты, сестры, врачи, санитары.

— Да-да, пожалуй, — рассеянно согласился Мяч.

— Но скажите же, пожалуйста, что вы имели в виду, говоря о каких-то предстоящих сенсациях? Пожалуйста, не делайте таинственного лица, вам это не идет. И не увиливайте от ответа:

— Что я подразумевал? Да решительно ничего. Шутка. Впрочем, не совсем шутка. Видите ли, если подойти к этому делу с логической точки зрения, то мы вправе ждать событий…

— Убийств…

— Скажем мягче… Именно событий… гм… пока… пока убийца находится на свободе и нет никаких данных для его скорого обнаружения.

— Значит, вы считаете…

— Значит, я считаю: если признать утверждение медицинских авторитетов верным, что в данном случае мы имеем дело с душевнобольным, свихнувшимся на сексуальной почве, то весьма возможно, что в ближайшие дни он снова проявит себя тем или иным способом. Не забывайте, милая Рут, что такие душевнобольные очень хитры и, кроме своего пунктика помешательства, ничем не отличаются от обычных вполне здоровых людей. В этом-то и заключается вся трудность положения: пока вы с точностью не установите факт его ненормальности — такой субъект продолжает спокойно жить среди нормальных людей и совершает свои преступления, оставаясь совершенно неуловимым. Впрочем, будем надеяться, что его скоро изловят, и ничего больше не случится.