Они у него были бы в другом случае в огромном количестве, — если бы он смотрел на меня и говорил: «Сергей Ервандович!.. Да что Вы выдумываете! Да какая катастрофа! Всё в шоколаде, всё очень здорово. Идём к возрождению России. У нас скоро всё будет лучше, чем где бы то ни было на земле. Ну, извините, у меня много конкретных жизненных обязательств на этом великом, счастливом пути. Я должен заниматься своими близкими, своими детьми, своими родителями. Я должен заниматься своим бизнесом, я должен заниматься ещё чем-то. У меня много целей, они у меня размечены в соответствии с определёнными жизненными планами».
Этот человек был бы прав в таком случае. Как только он говорит: «Да всё в шоколаде, всё хорошо. Мы идём не в пропасть, а по великому, счастливому пути на Фудзияму, или Эльбрус, или на Джомолунгму. Всё хорошо», — он дальше имеет право говорить об огромном количестве жизненных обязательств. И было бы странно даже, если бы он об этом не говорил.
Но если он «в первых строках сего письма» (в рассказе Бабеля было так сказано: «В первых строках сего письма спешу Вас уведомить») говорит, что надвигается чудовищная катастрофа, если он об этом говорит серьёзно, целостно, подлинно, то как он может дальше говорить о том, что у него до фига каких-то там жизненных обязательств? Кто из нас двоих сошёл с ума? Я или он?
Мне-то кажется, что это такое специальное состояние ума и души, в котором один очаг, одна часть мозга и сердца говорит об этой катастрофе и крутится в одном направлении, а другая часть того же мозга и сердца говорит о том, что у неё много жизненных обязательств, и крутится в другом направлении. Но это знаете, как называется? Это — раздвоение личности, потом расчетверение и так далее. Шизофрения, прошу прощения, это называется.