— Вы смеетесь, мистер Барбер, — говорили они. — Такая работа не для вас.

У меня не хватало духа сказать, что я дошел до ручки, и они испытывали облегчение, когда я отшучивался и уходил.

— О чем ты думаешь, Гарри? — спросила Нина, повернувшись ко мне лицом.

— Ни о чем… Я дремал.

— Зря ты изводишь себя. Мы выкрутимся, вот увидишь. Можно отлично прожить и на шестьдесят долларов в неделю. Голод нам не грозит. Наберись терпения, работа наверняка подвернется.

— А пока она не подвернется, я должен буду сидеть на твоей шее. Куда как приятно, одно удовольствие.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее черных глазах была тревога.

— Мы с тобой партнеры, Гарри. Когда ты устроишься, я оставлю работу. Пока ты не устроен, работаю я. Так должны поступать партнеры.

— Спасибо за разъяснение.

— Гарри… ты мне не нравишься. Право же, ты так изменился, стал каким-то грубым и злым. Ну, постарайся забыть. Ведь мы одна семья, и это твое отношение…

— Знаю. — Я встал с постели. — Извини. Если бы ты провела четыре года в тюрьме, может, и с тобой творилось бы то же самое. Я заварю кофе. Спасибо, что хоть это могу делать.

Все то, о чем я вам рассказываю, произошло два года назад. Теперь, оглядываясь на прошлое и оценивая его должным образом, я понимаю, что проявил непростительную слабость характера. Это сфабрикованное дело и тюрьма сломили мою волю. Я не был грубым и злым. Меня обуяла жалость к самому себе.

Окажись я более решительным, я бы продал бунгало, уехал с Ниной куда-нибудь подальше, где меня не знают, и начал бы новую жизнь. Вместо этого я продолжал таскаться в поисках несуществующей работы и строить из себя великомученика.

Еще десять дней я впустую шатался по городу. Нине я говорил, что весь день ищу работу, но это была ложь. Наведавшись в одно-два места и получив отказ, я искал прибежища в ближайшем баре.

Когда я работал репортером, меня не очень тянуло на выпивку, но теперь я стал крепко закладывать.