- А вы любите свое дело? - спросила, кусая губы, Евгения.

- Как же! Впрочем, нет, - поправился Чепраков. - Я - не кто иной, как анархист в душе. Мне нравится все грандиозное, страстное. Мужики - свиньи.

- Почему?

- Они грубо-материальны.

- Но ведь и вы получаете жалованье.

- Это почетная плата, гонорар, - веско пояснил Чепраков. Он коснулся пальцами локтя Евгении, говоря: - К вам веточка пристала, - хоть веточку эту придумал после долгого размышления. - Теперь вот что, - серьезно заговорил он, бессознательно попадая в нужный тон, - что говорить обо мне, я человек маленький, делающий то, что положено мне судьбою. Вы, вы как живете? Что думаете, о чем мечтаете? Что наметили в жизни? Вот что интереснее знать, Евгения Алексеевна.

- Это сразу не говорится, - заметила девушка.

- Ну, а все-таки? Ну, как?

Искусно впав в искренность, Чепраков сам не знал, зачем это ему нужно; вероятно, он переменил тон путем бессознательного наблюдения, что люди застенчивые часто говорят посторонним то, что не всегда скажут людям более близким, а зачем нужно ему было это, он не знал окончательно.

Они подошли к камню. "Что же я скажу?" - подумала Евгения. Она не знала, какой представляет ее Чепраков, но чувствовала, что не такой, какая она есть на самом деле. В этом, а также в особом настроении, происходящем от того, что иногда случайный вопрос собирает в душе человека его рассеянное заветное в одно целое, - была известная доля желания рассказать о себе. Кроме того, ей было почему-то жаль Чепракова и казалось, что с ним можно, наконец, разговориться без птичек и Дионисов.

- Видите ли, Аполлон Семеныч, - нерешительно начала она, садясь на траву; Чепраков же, подбоченясь, стоял у камня, - у меня в жизни два требования. Я хочу, во-первых, заслужить любовь и уважение людей, во-вторых, - находиться в каком-нибудь большом, очень нужном и важном деле и так тесно с ним слиться, чтобы и я, и люди, и дело, - было одно.