погибших в утробе ее В свои жилы влила

эта хмурая иерархИя, И невольница Зла,

и живое ее острие?

Был неясно похож

на сторожкое хищное ухо Заостренный бугор

над глазницами... и до земли С расползавшейся кожи,

с груди, поднимавшейся глухо, Из разъявшихся пор

сероватые струи текли.

И над каждым мостом,

над аркадами каждого моста, Исполинским венцом

шевелились и млели они, ВОлгры - прозвище их:

дымно-серые груды, наросты, Без зрачков, безо рта,

неуклюжие, рыхлые пни.

Их чудовищных тел

не избегли ни кровли, ни шпили, И, казалось, их грел

инфракрасный тоскующий свет; Неживые глазницы,

его, поглощая, следили: Кто у ног их клубится?

и чьей еще кармы здесь нет?

Неужели же здесь

им достаточно жертв беззаботных, И простак, ротозей

им добычей попасться готов?.. И тогда, приглядясь,

различил я меж стен, в подворотнях, Моих новых друзей

соотечественников, - земляков.

Я и сам был таким,

мое голое, жалкое тело Растеряло ту рвань,

что из Скривнуса взял в Мород; Смыв черты, словно грим,

плоть бесформенным сгустком серела И не скрыла бы ткань,

что я - нечисть, я - гном, я - урод.

...Одна из мук Агра - осознанное созерцание собственного убожества.

8

Так, не решаясь спуститься вниз, Прятался я тайком за карниз, Вглядываясь

в бугроватый проспект. В капищах люциферических сект Стену у входа, как мрачный страж, Мог бы украсить этот пейзаж.

В хмурых кварталах юга, вдали, Восемь согнувшихся волгр несли Балку - размерами - с вековой Ствол

калифорнийских секвой.

Да, они были разумны. Их жест Был языком этих скорбных мест, Грустной заменой и слов, и книг.

Их привлекал туманный двойник Зданья высотного, кручи и рвы На юго-западе этой Москвы.

Как бы до половины в бетон Волграми был он овеществлен; Верхний же ярус и чахлый шпиль Мглисты казались, как дым, как пыль.

Вот, очереднАя балка вошла В паз уготовленного дупла, И заструился - багров, кровав В толще ее