В рубашке, обшитой узким кружевом, она стала еще деловитее. Она устроила на табурете перед дверцей плиты свою юбку и блузку и, оглянувшись кругом, где бы сесть, чтобы снять высокие заляпанные грязью ботинки, шлепнулась на топчан Семеныча.

Высоко забросив одну ногу на другую и распутывая шнуровку, она говорила Нефеду:

- Ты, старичок, возьми вон папирос коробку - я бросила, - положи на плиту, они высохнут, ничего...

И Нефед подобрал бережно и положил на плиту раскисшую коробку.

- Все-таки ты откуда же ехала, товарищ? - захотел узнать Семеныч. - Из города или, стало быть, в город?

- Я же тебе говорила, что татарин в город верхом поехал...

- Тут именно может быть разное... конечно, от нас до города ближе все-таки, чем, скажем, до деревни...

- Ду-урной! - перебила женщина. - Стала бы я из города выезжать по такой погоде! Да еще на ночь глядя!.. Вот умница-то!..

- Стало быть, из деревни ты... Так!.. Вчерашний Иван Петров оттуда, и ты оттуда же... Из одного места-жительства...

- Ка-кой Иван Петров? - живо вскинулась женщина, бросив ботинок.

- Должна ты его знать лучше, раз ты оттуда едешь... Прописался у меня Иван Петров, а там кто его знает... По морям плавал... И нога у него, я заметил, с прихромом.

- Молодой или старый? - еще живее спросила женщина.

- Зачем старый... Старые только мы трое остались, а то все молодые пошли... На руках знаки носит...

- Гм... Тоже сюда к вам заходил?

- Как же?.. Ночевал у нас...

Женщина, нагнувшись, продолжала расшнуровывать ботинки, но очень нетерпеливо, а когда стащила их, поставила на плиту, села к огню, отодвинув на табурете платье, и заболтала задумчиво ногами в тонких грязных чулках.

- Видать мне отсюда, что ты с ним знакомая, - буркнул Гаврила.

Женщина взглянула на него, перевела взгляд серых неробких глаз (они были выпуклые) на Семеныча, потом на Нефеда, который стоял к ней ближе других, и сказала: