Их спросил Семеныч (кстати и отдохнуть постоять было нужно):

- Хлопцы! А вы не знаете, кто это стрельбу поднял ночью?

- Стрельбу?

Один взвел на него запыленное серое лицо и посмотрел на другого.

- Какую стрельбу? - спросил другой.

А третий, мешковатый парень, сказал с ухмылкой:

- Я, деда, правда сказать, слыхал, будто как гром какой-то загремел, да подумал, что это у меня в животе так...

- Мм... В животе!.. Вот что значит молодые - беспечные, - покивал головой Семеныч. - Они в себе сон имеют крепкий и до всего безо внимания!

Однако зависти к ним не было в его глазах цвета снятого молока, только недоуменье.

И дальше по городу шел он, ни к кому не обращаясь с вопросами о ночной стрельбе, так как все попадались очень молодые люди.

Сначала он поглядывал на дома, - не развалило ли крышу где-нибудь снарядом? - потом перестал глядеть: нигде не было заметно подобного. А когда вышел он к набережной, то увидел - на пристани было довольно густо черно от народа, но воздержался он от вопроса кому-нибудь: на камсу ли это очередь, или касается это тех самых выстрелов ночью.

Море было тихое, и рыбачьи лодки одна за другой шли с востока, а справа, с юго-запада, подходило еще что-то побольше обыкновенной лодки, однако не похожее и на те пароходы, которые заходили иногда сюда зимой: те были и больше и цветом чернее.

Лавки кооператива еще не открывались. Мимо пекарни, где всегда брал хлеб Семеныч, он прошел теперь, чуть оглядев очередь: поспеть на пристань к камсе он считал важнее, а хлеб не уйдет.

Колесом согнутый, он катился, как колобок, как будто и не особенно спеша, но все-таки ходко. И вот, приподнимая шапку и вытирая тряпочкой с лысины пот, он стоит уже на пристани и смотрит то на две рыбачьи лодки влево, которые подходят и в которых серебряно блестит камса, то сюда, направо, где одна лодка, большая, тащит на буксире, - это он теперь уже хорошо видит, - другую лодку, поменьше.