Подполз к краю полатей, видит, в красном углу перед иконами теплится желтый огонек. А на полу мать распласталась, земные поклоны бьет.

Причитает сквозь слезы:

- Господи, помоги...

Тренька кувырком с полатей.

- Ты чего, маманя? Аль обидел кто? Так мы его с Митькой...

У матери слезы пуще прежнего. Обняла Треньку.

- Заступник мой...

Бабушка вошла. Дрова возле печи скинула. Сказала сурово:

- Будет загодя убиваться. Может, обойдется. Печь затопи. Чай, не одно у тебя дитя-то.

Поднялась тяжело мать. Взялась за дрова.

Моргает белесыми ресницами Тренька. Понять не может:

- Баба, иль случилось чего?

- Погоди. Не до тебя ноне, - неприветливо ответила бабушка.

Притих Тренька. Стал ждать, что дальше будет.

Мать печь растопила, а сама то и дело во двор. Выйдет, постоит за воротами, поглядит на дорогу и обратно в избу.

Смеркаться стало. Услышал Тренька чутким ухом - скрипнули ворота.

- Кажись, тятька с дедом и Митькой! - крикнул.

Впрямь, отворял отец ворота. А дед - застыл Тренька пораженный - вводил во двор лошадь, запряженную в телегу. И была та телега гружена мешками и кулями.

- Маманя! Бабка! - пустился в пляс Тренька. - Глядите, сколько всего привезли!

Закричала мать, залилась слезами:

- Сыночка моего, ровно скотину, продали...

Отец голову опустил. А дед твердо молвил:

- Опомнись, Степанида! Верно, дали кабальную запись на Митрия - не помирать же всем с голоду. Однако обещал государь-батюшка Петр Васильевич по осени, когда разочтемся, ту кабальную запись порвать.

- Так ведь холоп теперь сыночек мой. Холоп безответный...

- Опять пустое мелешь, - оборвал дед. - Холоп холопу рознь. Один и сам всю жизнь господину своему служит, и дети его, и внуки служат.

Митька - сказано же - до расчета с князем. А князь своему слову хозяин.