- Зорькой и зовут. Как же ее еще звать.

- А она молодая?

- Да уж какая там молодая. Пожилая, можно сказать, лошадь.

- Так, значит, она могла и на войне побывать?!

И я сразу представил: рвутся снаряды, свистят пули, земля кругом горит. А у наших на передовой патроны на исходе. Ни одной машине к ним прорваться не удалось - какую разбомбили, какую на капитальный ремонт поставили. Но вот из леса выскакивает Зорька, еще молодая, быстрая как метеор! А на телеге Михалыч с боеприпасами, а в руке у него шашка. «Давай, - кричит, - Перпета! Давай!»

- Вот насчет войны ничего, брат, не скажу, - прервал мои мысли Михалыч. - Врать не берусь. Мы ведь с ней вместе только пять лет работаем. А что с ней до этого было, не знаю. Только конец скоро нашей с ней работенке. Лошадей-то в городе - раз, два и обчелся. Машинам и тем не разъехаться, тесно. Куда уж там лошадь. Одна морока. Так что я на пенсию, а Зорьку…

Но Михалыч не договорил. Его позвали из магазина.

- А Зорьку? - крикнул я.

- На колбасу. Куда ж еще, - ответил Михалыч.

- Да что вы такое говорите! - закричал я.

Но Михалыча уже не было. Я погладил Зорьку по спутанной гриве, и в носу у меня защипало. Я повернулся и, не оглядываясь, побежал к Генке.

Мне открыла Генкина мама и сказала, что Гена как раз сел за уроки. Я вошел к нему в комнату. Генка стоял на голове, прислонившись к стене, а изо рта у него торчал кусок булки.

- Хочу проверить: попадает булка в живот, если вверх ногами есть? - прохрипел он.

- Ты тут дурака валяешь, - набросился я на него, - а заслуженную лошадь хотят на колбасу пустить.

И я ему все рассказал.

- Не допустим, - сказал он. - Надо действовать. Надо Зорьку украсть. Ускачем на ней в лес, а потом… потом посмотрим. Может, и сами там останемся.

- Ты что, рехнулся? Видно, булка тебе в голову попала. Тут дело серьезное. Ведь лошадь гибнет. Я вот что думаю. Пойдем сейчас к директору этого гастронома и скажем: так, мол, и так, безобразие.