– Точно. Одним декабрьским днем, еще в те времена, когда мне платили за анализ банковских вкладов, я четыре часа провела у окна нашего офиса на тридцатом этаже, глядя, как Леу-Гранд обращается в пепел. Пожарные были бессильны. Жуткое зрелище – гибель джентльмена голубых кровей, да еще такая плебейская гибель. Между прочим, Скотти подсчитал, что я провела сто двадцать шесть часов жизни в рыданиях над «Унесенными ветром». – Я смотрела в потолок, но усмешку лежащей рядом Рут все же почувствовала. – Следующим утром по дороге на работу я проезжала на автобусе мимо останков Леу-Гранд – обугленных, черных-пречерных столбов за желтой полицейской лентой. Руины еще дымились, но вода за ночь замерзла, и столбы обросли громадными сосульками. Меня вырвало.

– В автобусе?

– Прямо посреди прохода. Скотти счел, что виновата духота в салоне, вонь от хот-догов и дешевого одеколона плюс мое переутомление. А я была уверена, что не вынесла плачевного вида праха роскошного здания. – Я скосила глаза на Рут. – А все оказалось проще. Я всего лишь была беременна.

– Всего лишь, - сухо повторила Рут.

Вмешалась Слоун, сунув Рут под нос коробочку с тенями:

– Это какой цвет?

Рут прищурилась.

– «Непорочный голубой», – прочитала она. – Педерастический, короче.

– Переде – что? – Слоун старательно растирала тени от уголка материнского глаза к виску. Рут выглядела клоном Клеопатры, минимум неделю страдающим от бессонницы.

Я притихла, вновь проживая кручину по погибшему кинотеатру и всему, что он олицетворял. Скотти пытался проникнуться моей тоской. Тщетно. Такая преданность была выше его понимания.

В комнате Джея явно назревала потасовка – мальчишки воевали за роль Архитектора в «Жизни».

– Вот где и впрямь жалостная картина, -сказала Рут. – Им всего-то по семь, а они уже знают, какая карта в Жизни обещает самый высокий заработок. А ну тихо там! -рявкнула она. Учуяв суматоху поинтереснее и лелея бесплодную надежду принять в ней участие, Бетти и Слоун улизнули из спальни. – «Касабланка».