Кто их тащил сюда и сжигал? И как сжигал, убив перед этим, или прямо так, живьем? Спицын резко поднял голову и увидел стоящий совсем рядом баркас. Казалось, трещины на старом дереве складываются в ехидное и желчное лицо, что криво улыбается ему, одновременно сверля пустыми дырками от сучков там, где должны быть глаза. Лицо лодочника, он всегда так представлял его себе. Еще тогда, в безопасности, в архивах больших городов. Пустые глазницы, неясные черты лица. Воплощение тумана. Лицо подмигнуло ему. Или это играл причудливо свет умирающей луны. Hеважно. Спицын отступил на шаг, поднял ружье и выстрелил в самую середину баркаса, в эту ненавистную ухмыляющуюся рожу. Заряд крупной дроби, почти картечи выдрал в дряхлом дереве исполинскую дыру, доски безобразно разошлись, на ходу теряя крепления. Баркас сложился пополам исходя древесной трухой, а потом его верхняя часть бесшумно ухнула в траву. Hижняя осталась торчать, как гнилой зуб с обломанной коронкой. Охотник немного постоял, потом его взгляд уперся в кострище. -Огоньку тебе, - пробормотал Спицын, и пошел назад, к машине - будет тебе огонек. -Будет... - бормотал он, доставая из багажника канистру с высокооктановым бензином. - Будет, - повторил он, разливая едко пахнущий бензин вокруг круга камней и внутри него. Серебристая трава, под бензином теряла свой яркий цвет и поникала темными лохмами. Он вылил почти всю канистру, а потом, вместе с остатками зашвырнул ее к переломленному баркасу, аккурат на пепелище жертвенного костра. -Огонек, - произнес он, задыхаясь от тяжелых паров. Потом сел в машину и подал ее обратно в лес. Достал спички и прошел на середину поляны. Первая спичка не зажглась - так тряслись у него руки. Вторая зашипела, вспыхнула, он подержал ее в руке, а потом уронил в траву, где тут же занялось с характерным хлопком. Яркие змеистые дорожки огня, такие живые в ночи, резво побежали к капищу, всфыркивая и извергая крохотные клубки синеватого дыма.