Глядя на эти, похожие на угольки, глаза Спицын закричал. Закричал громко в который раз за эту суматошную ночь. Кричал долго и мучительно и даже после того, как лодочник взял его под свое темное крыло. Поблекшая круглая луна, холодно взирала как пропадает охотник. Его крики становились все тише, все более хриплыми, руки бессильно взмахнули пару раз и повисли. Потом он исчез, как растворился и лодочник. Осталась лишь луна и мертвый Коршунов, отвлеченно смотрящий в синее небо. Потом и луна скрылась за горизонтом. День уверенно вступал в свои права.

* * *

Мы здесь. Мы все здесь, все ютимся в нашей скромной обители. Сегодня на стало на одного больше. Мы не знаем имени этого человека - он слишком потрясен, чтобы что-то говорить. Возможно, он так и не оправится. Да это и не важно, в принципе. Мне это совсем не важно. Важно только, что я все еще тут по-прежнему остаюсь тут, хотя и метаюсь в свой темнице, и иногда беззвучно рыдаю. Я ненавижу лодочника. И я не хочу говорить, не буду говорить. У меня здесь ест свои друзья, в моей скромной телесной кельи. Они все тут - неподвижные тела людей - все разные, кто-то может говорить, кто-то не может. Кто-то видит, а кто-то нет. Мы все тут разные. Мы наделенные дарами по прихоти лодочника. И у нас тоже есть свои маленькие друзья - это маленькие могильные мышки и белесые червяки. Мы завидуем им, завидуем им в этом живом-неживом пансионате под деревенским кладбищем. Это так плохо ощущать себя не живым, не мертвым. По крайней мере, мыши и черви свободны. И они могут уйти отсюда, когда захотят. Я не дышу, но я мыслю и ненавижу. Мое тело неподвижно, но мыслями я шевелюсь в нем. И потихоньку рву стены моей странной темницы. Я был первый, кто охотился на лодочника. Это было давно, очень давно. Так давно, что я уже почти не помню это время. Знаю лишь, что наверху теперь все по-другому. И потому что я был первый, лодочник разрешил мне смотреть. И теперь я смотрю.