Я последовал за ним, зажатый, как в тисках, между ним и фараоном, который шелвслед за мной. В глубине коридора, под лестницей, ведущей наверх, низкий проем служил проходом на вторую лестницу, ведущую в погреба. Крутую, с поворотами, с истертыми ступеньками. Чем ниже мы спускались, тем выше становилась температура. Мы вышли на площадку, ярко освещенную падавшим из маленькой комнаты светом. Пол там был засыпан измятой и скрученной бумагой. Перед маленькой конторкой смуглолицый мужчина занимался подсчетами. Двое других с синими от бритья подбородками переносили огромные гроздья бананов.

– Привет! – сказал Фару. – Мой дружок хотел бы посмотреть камеры.

– О'кей, – ответил с испанским акцентом один из присутствующих.

Это было забавно, но никто не смеялся. Пошедший впереди тип выглядел зловеще. Он дал нам знак следовать за ним, провел в узкий коридор, щелкнул выключателем и открыл дверь закутка. Беспрерывно горевшие у стены четыре небольшие газовые горелки поддерживали там тепличную температуру. Подвешенные на карнизах за длинные металлические крюки гроздья бананов медленно, час за часом, меняли цвет от ярко-зеленого к канареечному.

– Очень интересно, – заметил я. – И что дальше?

– Пойдемте, – произнес Фару.

Немые, как рыба, работяги следили за нами взглядом, пока мы не вернулись на лестницу. Флоримон пояснил:

– Это испанцы. Пока что они спокойны. Но обычно не перестают галдеть, и впечатление такое, будто все время поют фламенко. Они ничего не видели, ничего не слышали.

– А что они должны были увидеть или услышать?

– Пойдемте посмотрим.

Мы спустились в нижний подвал, два или три раза поскользнувшись на мокрых ступеньках. Решетчатая дверь с сорванным замком вела в длинный погреб. Одна лампочка на лестничной площадке и вторая под сводом подвала давали скудный и скверный свет, оставлявший во мраке углы, где, наверное, кишели пауки. Грудой были свалены разные коробки, деревянные ящики, упаковки разного рода. Как и выше этажом, как и повсюду, в этом чертовом подвале под ногами валялась измятая и скрученная бумага.