- Привет. - Ее улыбка - это запрещенный прием. Бьет со страшной силой, вышибая дух и всякое желание обижаться. А я как раз собирался на нее весьма серьезно пообижаться.

- Привет. - Я подмигнул Галчонку.

- Привет.

- Ты проводишь нас? - Вся жизнь игра. Театр одного актера. Давай теперь еще поиграем перед твоей дочкой. Ты не режиссер. Я, впрочем, тоже. Так кто же?

- Конечно. Пошли. - Может, Гала? Как складно: Гала-спектакль.

- Как твои дела? - Hу, и что ты думаешь, я отвечу? Хотя, мне кажется, ты об этом не думаешь.

- Hормально. Как ты? - Интересно, поместились ли в этом вопросе все мои тревоги за нее, все мое ревнивое молчание, все глупые тоскливые предчувствия? Если и поместились, то только как беженцы на последний пароход на перилах, на крыше, на якорях.

- Гала болела. Миндалинами. - Еще несколько лет назад Галка забежала бы вперед и начала бы показывать свои миндалины. Теперь же - нет, лишь загадочно повела плечом и сверкнула глазами. Черт, а глаза-то у нее папины. А у папы красивые женские глаза. Вырастет девчонка, будет парням сердца колотить вдребезги, ох, будет.

Сумерки попрятались в тень между люминисцирующими грибами фонарей и краешек вечернего платья вытянутой тучей уцепился за тополя. Луна сегодня мертва. Hе зря вчера она была мертвенно-бледна. Исхудала без вида гуляющих влюбленных. Вуайеристка чертова. Однако же, за время ее существования, все эти кроваво-сопливые подробности жизни обитателей своей соседки могли надоесть ей до чертиков. Мне бы надоели. Вот только ветер разгоняемый тополями до скорости влюбленного легкоатлета рваной жестянкой начал резать по глазам. И тополиные листья перебегали через дорогу из канавы в канаву, как спецназовцы в цветных фильмах про Америку, попадая под ноги случайным случайно влюбленным прохожим.

Я огляделся и незаметно протянув руку ущипнул ее за бедро.