Второй был длинен и худощав, лет двадцати семи; этот носил сильные очки в тонкой металлической оправе, дрянноватые штаны крупнорубчатого вельвету и застиранную футболку с растянутым воротом. Третий был здоровым тридцатилетним мужиком с кучерявою вороной шевелюрой и диковатым взглядом; о его одежде вовсе ничего сказать возможным не представляется - видимо, облику своему он никогда не придавал значения, да и средств на какие бы то ни было улучшения в нем никогда не имел. Четвертый же разительно отличался от всех прочих. То был крепкий, молодой, лет двадцати четырех человек среднего роста, модно стриженый и довольно богато одетый. Этот держался, по сравнению с прочими, весьма уверенно и независимо. - Расходиться бы пора, - заметил второй, поднося к очкам дрянную "Электронику-22". - Времени - двенадцатый час. Да и... Который уж день тут торчим; все без толку. - Д-да, наверное, - отозвался первый. - К-стати, мне - так в-вообще непонятно, что мы здесь высиживаем... - А тебе и не надо ничего понимать, - отрывисто-презрительно бросил четвертый. - Сказано - значит, сиди. К тому же - свежий воздух. Хоть от кошатины своей концентрированной отдохнешь. - Да я бы лучше с р-рукописью продолжал, чем время з-зря тратить, робко, однако достаточно твердо возразил первый. -Й-я в-вообще н-не уверен, что в-вы... - А не уверен, так заткнись, - настоятельно посоветовал четвертый. Ты, вообще, не забыл, почему здесь сидишь? При этих словах первый отчего-то поежился и более не говорил ничего. Вместо него ответил второй: - Хватит, Борис. И так тошно; чего лишний раз вспоминать... Теперь неуютно сделалось и четвертому, имя коего мы теперь знаем. Похоже, не от хорошей жизни собралась в Петяшином дворе такая необычная компания. И то сказать: какому нормальному человеку придет в голову бросить все дела и дни напролет просиживать за шахматами в чужом дворе? Я, например, такого вовсе не понимаю.