Новая канареечная "волга" понеслась меж шеренг ярких фонарей, тянущихся вдоль Московского проспекта. Бездумно глядя в окно, Борис принялся размышлять над происшедшим. В отличие от своих товарищей, он был несколько осведомлен о цели предпринятой акции, но ему, бывшему студенту-психологу, тоже было здорово не по себе. Наособицу смущало то, что ожидаемого им результата - не последовало. Равно как и результата, ожидавшегося "заказчиком". Вообще-то Борис отличался незаурядной смекалкой и учебу оставил отнюдь не из-за неуспешности. Однако только сейчас понял он, чем может обернуться для него и прочих участников слежки и избиения Петяши сложившееся положение дел. А обернуться оно, скорее всего, должно было полной лажей... Что ж делать? С этой мыслью он, расплатившись, вышел из машины на углу 8-й и набережной Лейтенанта Шмидта, пешком прогулялся до 5-й линии, а там, не доходя равнодушных ко всему на свете сфинксов, свернул к Большому проспекту. На углу Большого и 5-й, он остановился и окинул взглядом окна одного из домов. Светилось лишь одно. Его ждали. Пройдя подворотнею, он вошел в парадную, поднялся на третий этаж и легонько потянул на себя массивную, обитую кожей дверь с латунной табличкой:

=Георгий Моисеевич Флейшман. Адвокат. Парапсихолог.=

Дверь бесшумно отворилась. Борис ступил в темный коридор.

6.

Лучи утреннего солнца - даже сквозь сомкнутые веки - неприятно резали глаза. Краснота, клубившаяся перед Петяшиным взором, текла из глазных яблок в затылок и разливалась там, под черепушкой, целым озером мучительной тупой боли. Боли и в затылке-то явно было тесновато: за ночь она, подлая, успела заполнить собою и ребра и позвоночник - и вообще близка была к тому, чтобы затопить все тело, вытеснив голодную слабость и ноющие спазмы в желудке. Собравшись с силами, Петяша, наконец, разлепил веки. Яркий солнечный свет, точно только этого ждал, немедля хлобыстнул изо всей мочи по зрачкам. Зрительные нервы взвизгнули от боли, заставив зажмуриться вновь.