У Попочки даже гнев пропал.

- И нахальный же ты, Самохин, - покачал он чубом. - Иди-ка ты от меня вон.

Блеснув очками, он добавил пророчески:

- Помни: достукаешься.

Самохин попятился, раз десять поклонился (каждый раз все ниже и ниже), потом - гоп! - и колесом в класс.

- Здрасьте, люди и бегемоты!

- Наше вам, - отвесил поклон Корягин. - Откуда прибыть изволили?

- Только что из Америки. Сидел в сильвасах, кушал пампасы, заедал льяносами, запивал прериями. Слушал птичье пение самого Попочки. Поет божественно. Однако нет ли чего покушать? В животе пусто, как у батюшки в черепе, а гудит, как африканский смерч.

- Покушать у нас нету, а вот у Амоськи…

- Что? - насторожился Самоха.

- Пряник, - тихо сказал Корягин. - Тсс… С миндалем…

- Скальпируем?

- Дзум-харбазум! - воинственно топнул ногой Корягин. - Дзум! Пошли, бледнолицый брат?

- Пш… Гуськом… По-индейски…

Сделав два заклинательных круга, «индейцы» подкрались к Амоськиной парте. Вдруг увидели: идет Амосов.

- Только троньте, только троньте! - закричал он. - Сейчас же инспектору доложу.

Самоха с Корягой переглянулись.

- Брось, не надо, - сказал Самоха. - Ну его…

Корягин грустно положил пряник на место. Амосов взял его и начал есть.

Вошел Лобанов. Увидел, сморщил крысиную мордочку, протянул руку:

- Дай кусочек.

- У меня больше нет.

Лобанов жалобно:

- Да оставь хоть чуточку.

- Нету, - повторил Амосов, - видишь, уже надкусил. Попросил бы раньше.

Самоха с Корягиным переглянулись:

- Харла-барла.

- Дзум-харбазум, - ответил Самоха и плюнул. - Ну и Коля…

- Амосик…

- Собачий носик. Пойдем, Коряга.

А тут звонок. Опять древнегреческий. Антропос - человек… Мимон, анопсин… Ну и язык, чтоб ему!

И на греческом снова всю радость точно острым ножом соскребло.

- Знать не знаю, - орал на Самохина Швабра. - Двадцать раз уже слышал, что вы два месяца проболели. Никаких отговорок. Снова вам ставлю двоечку. С хвостиком-с.