- Да позвольте, - вышел из себя Самохин, - дайте же время догнать.

- С хвостиком-с, - не унимался Швабра. И вдруг обратился к Амосову:

- Так, Коля? Так?

Амосов радостно улыбнулся.

«Ну и мимоза», - брезгливо подумал о нем Самохин. Сел, надулся и не стал больше слушать ни объяснения учителя, ни ответы учеников.

Снова всплыла, накипела обида.

После звонка подошел к Лобанову и сказал:

- Мишка, приходи к нам, давай заниматься вместе. Поможешь, а то отстал я за эти два месяца. Придешь?

- Нужен ты мне, - прищурил крысиные глазки Лобанов. - Учитель я, что ли? Найми репетитора.

Самоха посмотрел на него и отошел молча. В коридоре наткнулся на Нифонтова. Спросил:

- Слушай, ты, верста, поможешь мне с греческим, а?

- Иди к лешему. Самого от зубрежки тошнит, а тут еще с тобой возиться.

К Корягину и Медведеву Самохин не обратился. Те сами, учились на двойки. Амосова не попросил: не любил Амосова.

Пришел домой. Отец был трезвый. Самохин к нему:

- Как же быть, папа?

- Лодыря гоняешь, - недослушав, сказал отец. - Я из кожи лезу, по ночам спину гну, стараюсь лишнюю копеечку заработать, а ты двойки хватаешь. За тебя, дурака, деньги в гимназию платят.

А через несколько дней, после новой двойки, поставленной Шваброй, Самоха случайно подслушал разговор Нифонтова с Лобановым.

Нифонтов стоял за вешалкой в раздевалке и говорил:

- Швабра к Самохе придирается. Замечаешь?

- Замечаю. А за что, не знаешь?

- Не любит.

- Интересно, что будет дальше, - хихикнул Лобанов и показал острый зуб. - Швабра режет, а Самоха злится. Прямо война…

- Смешно наблюдать за ними, - оттягивая вниз штаны, ответил высокий Нифонтов.

Лобанов скосил на него глаза.

- Растешь ты, - сказал он с завистью. - Тебе бы брюки резиновые, что ли, а то, гляди, - лодыжки уже наружу. Ох, и верзила ты!