Еще через полчаса первый потребовал привала.

– Рана болит? – Поинтересовался здоровяк с участием и даже, пожалуй, нежностью, столь неожиданной при таком-то обличье.

– Болит. – Пожаловался первый. – Спасибо тебе, конечно, но заштопал ты меня очень на троечку.

– Ну извини! – Медведь едва заметно пожал плечами, не прекращая переставлять короткие лыжи. – Это ты у нас медицина, а я – мясник. Меня анатомии учили, но для совсем иных целей, нежели тебя.

– И тем не менее...

Что именно "тем не менее" первый не знал, поэтому молча скрипел лыжами о снег секунд сто двадцать.

– И тем не менее, я сейчас сдохну. Рана болит... как из пулемета!

Он собирался указать на то, что управиться с хирургическим аппаратом и медкапсулой на борту яхты мог бы даже фельдшер-олигофрен, но вовремя вспомнил, что его товарищ вовсе не олигофрен и совсем не фельдшер. Поэтому принялся давить на жалость.

– Эк заговорил! – Восхитился здоровяк. – А было время, выражался будто на балу: ах извольте, да пожалуйста, мерси.

– Обстановочка располагает.

– Именно что "обстановочка"! Черта с два ты устал – это тайга так действует. Пейзаж не меняется и давит на психику. Тебе ли не знать, медицина!

– Привальчик бы, – заныла "медицина".

– Хрен тебе! – Здоровяк был непреклонен. – По моим расчетам через полчаса-час будем на месте – вот там и отдохнешь.

Прошло полчаса. А потом еще полчаса. И еще.

Махаон повернул упитанный, на зависть соседям, землеподобный бок, по которому шли два товарища, так, что Асклепий, местное солнце, оказался по другую сторону. Мощный слой обложной облачности украл зрелище заката, и для субъективного наблюдателя просто сработал Главный Реостат Планеты – наступила ночь.