Это были последние относящиеся к предстоящему приключению слова, которые Терлейну удалось вытянуть из собеседника — вскоре после этого он поднялся с кресла, попрощался и ушел, тяжело топая и перебрасывая из одного угла рта в другой незажженную сигару. Слова друга не рассеяли сомнений Терлейна, как не рассеяли и чувства радостного предвкушения, овладевшего им. Забираясь на второй этаж автобуса, он сверился с часами. Было без двадцати минут восемь.

Лондон казался городом привидений. Он не был окутан простым туманом, свойственным ему спокон веку, — нет, на него навалилась тяжелая молочно-белая субстанция, искажавшая очертания медленно ползущих автомобилей, сквозь которую с трудом, мутными пятнами пробивались огни уличных фонарей. Терлейн подумал, что правильно поступил, выйдя из дому заранее. Автобус качался, как галеон, среди шума двигателей и автомобильных гудков; он то тормозил, бросая пассажиров вперед, то резко прыгал, набирал скорость, затем останавливался, и все начиналось снова. Терлейн и сам не заметил, как начал в нетерпении барабанить пальцами по стеклу, покрытому сплошным ковром капель. На площади Гайд-Парк-Корнер сквозь туман замерцали витрины магазинов и лица прохожих, а на Пикадилли обрушился, казалось, весь транспорт, имеющийся в Лондоне. Едва не прозевав Кларджес-стрит, Терлейн спрыгнул на проезжую часть, чудом увернулся от такси и, добравшись наконец до тротуара, находился уже в весьма раздраженном состоянии духа. Было без трех минут восемь, но, прежде чем двинуться дальше, ему нужно было привести в порядок свои несчастные, давно не испытывавшие такого потрясения кости.

В сравнении с шумной и суетливой Пикадилли маленькая тенистая улочка, поднимающаяся к кварталу Мейфэр, была настоящим раем. Однако Терлейн торопился и не смог придать своей походке достаточного достоинства. В добавление ко всему прочему он почувствовал голод и уже начал проклинать Джорджа за дурацкие указания.