Стиснул зубы и поплелся за Князем Любви и его дьявольскими суками Лаской и Нежностью. Барон, его костлявая жена и три худых и сутулых дочери сидели за обеденным столом, окруженные гвардейцами в черном. Тощий, как смерть, барон, с длинной и тонкой козлиной бородкой, гордо посмотрел на Князя, потом на грубо сколоченный стол перед собой. В глиняных мисках, больше подошедших бы простолюдину, был серый хлеб, молоко, несколько яиц… А в центре стола – тощая, будто подохшая от голода, а не от топора мясника, индейка. Все. Больше ничего, если не считать простых тарелок и вилок – даже не серебряных, простых железных.

– Разделите нашу простую трапезу, Князь, – не поднимая глаз от стола, сказал барон. – Стол небогат, но вы знаете, что мы отдаем все нашей империи. Зло на северной границе должно быть остановлено любой ценой. Мы любим империю, мы живем ради нашего императора, мы молимся за нашу армию, и потому во всем ограничиваем себя. Разделите же нашу простую трапезу, Князь.

– Ты предал идеалы любви, доброты, блага империи и могущества Иоанна Стальной Руки, – сказал Князь. – Зло поселилось в твоем сердце. Ты будешь предан смерти. Ты, твоя жена и все дети твои.

Барон побледнел. Его глаза остановились на тощей индейке, остекленели. Словно барон отказывался поверить услышанному. Потом медленно перевел взгляд на Князя.

– Я служил императору, не жалея сил… Любви, доброте и империи… едва слышно выдохнул он. – Я…

– Ты служил не императору и любви, ты служил своей глупости и скупости, – брезгливо поморщился Князь и пошел прочь.

За его спиной Ласка и Нежность вершили суд. В коридоре он остановился. Подождал, пока стихнет шум в зале, пока сзади простучали шаги и тихий голос вкрадчиво осведомился: