Дорога дальняя, несколько суток, три пересадки на железных дорогах, да еще тащила на себе большую поклажу в едой ("вдруг раздобрятся, разрешат сыночка покормить"). А ей просто отказали в свидании... Злодейства не было: она получила письменное согласие режимника, когда запросила, в апреле, он ответил ей, мол, приезжайте в октябре, согласно правилам режима, и позабыл... Он просто позабыл, что 30 октября отмечают День советского политзаключенного. А вдруг в зоне намечена акция, а вдруг я передам что-то на волю? И отменил... В знак протеста против произвола я пошел в штаб - объявить "бессрочный невыход на работу". Объясняю причину акции дежурному капитану, сморщенному, седоголовому, сгорбленному, похожему на грифа, и начинает этот гражданин офицер меня воспитывать:

- Бросьте вы себя мучить, Михаил Рувимович. Правды в этой стране вы все равно никогда не добьетесь.

Вот так. Ни убавить-ни прибавить. Это было со мной лично.

Еще личный пример. Другой дежурный капитан был молодым человеком: он старался выглядеть блюстителем незыблемого закона. Помню, в журнале карцерных дежурств забавные его записи: "Нарушений социалистической законности не обнаружено". Мол, dura lex, sed lex! Когда за три недели до конца срока ВячеславаЧорновола насильно, в наручниках остригли (закон запрещает стричь заключенного без его согласия за три месяца, остающиеся до конца срока заключения. Но Чорноволу мстили начальники, как организатору "Статусной акции"), и я напомнил дежурному, исполнявшему "Операцию "Стрижка" про закон, он рыкнул:

- Что от меня-то вы хотите? Я выполняю приказ, - и жалобно добавил: Вы можете наконец понять - что я могу?

Итак, вопреки опасениям моего следователя, если меня кто и озлобил, то не мордовские люди. Важная доля моего отвращения к машине, творящей зло, была сформирована раньше - в частности, элегантными, иногда и лощеными господами с Литейного проспекта в Ленинграде.