Ей нравилось жить вот так, в морских глубинах. Половина ее тела пряталась в расщелине между скал, десять щупалец были вытянуты вперед и слегка колыхались. Ее тело было одето блестящей, клейкой кожей, но кожа эта не была уязвимой, как у людей или, например, у лягушек. Прочная, пластичная, с металлическим блеском. Никакие силы не могли ее порвать, эта кожа сама походила на оболочку из воды, черная, скользкая, словно покрытая слизью, мягкая на ощупь, отбрасывающая золотистые отблески и переливающаяся всеми цветами радуги, она медленно сжималась и растягивалась, трепеща в струях воды. Она отражала воду ты- [24] сячами тусклых зеркал, но вода не могла просочиться сквозь нее. Вода скользила, касаясь поверхности воды, и давила всей своим весом, силясь смешаться с ней.

Вытянутые щупальца лениво шевелились, поджидая жертву. Мимо них то и дело проносились тени, тонкие се ребристые нити, что-то похожее на лезвие ножа, крошечные голубые искорки, — и щупальца вздрагивали. А в глубине расщелины другие щупальца с присосками на концах цеплялись за черные скалы. Быть может, отсюда, из самого сердца морей, из глубины черного колодца, на дно которого падал снег, она могла опутать своими щупальцами, словно корнями, всю затопленную землю. Она сделала бы это легко, сама того не замечая, ибо, одетая непроницаемой кожей, была безмолвна.

Она не любила говорить, совсем не любила. Ни думать, ни писать, ни создавать образы цветов и женщин. Здесь, в вечной ночи, она плавно покачивалась на ложе из тумана, и ее очертания были размыты, ее формы расплющивались в глубине черных бездн.

Как много было скрыто в глубинах, как много страшного и тайного. Никто не знал об этом. Никто не знал о впадинах, где царит вечный мрак, о черных колодцах, о скважинах, уходящих на такие глубины, где вода превращается в огонь. Медленные течения струились у самой поверхности, прорисовывая на воде голубые прожилки.