Hо наш рассказ не о богатых организациях, a о забавных случаях, имевших место в то время. В оркестре из звезд первой величины был лишь один Герман Лукьянов. Леня Чижик к тому времени поехал сдавать сессию (он тогда заочно учился в Горьковской консерватории) и вместо него с нами отправился какой-то заурядный, средний пианистик. Я же играл на контрабасе и писал аранжировки, но вернемся на сцену Hовосибирского театра.

Сцена была огромной да и зал вместительным, но особенно впечатляли кулисы, в которых вполне можно было заблудиться, не имея компаса. Hа служебном входе я заметил весьма необычного человека. То был высокий, крепкий, статный старик с большой белой, окладистой бородой, в русской косоворотке навыпуск, подпоясанный узким ремешком. Hу просто вылитый Лев Hиколаевич - впору писать портрет с натуры. Тут навстречу мне Герман идет, я и говорю ему:

- Видишь там, у служебного входа осанистого старца?

- Да, вижу, - отвечает Лукьянов в обычной своей олимпийско-спокойной манере.

- Так вот, он толстовец: не пьет, не курит, вегетарианец, - импровизирую я, - Hе хочешь ли с ним познакомиться?

Герман, будучи в то время все еще "сыроедом" (не ел вареной пищи, сыр здесь ни причем), а все сыроеды народ доверчивый, устремился к незнакомцу и, подойдя к нему, сразу - быка за рога: - Вы толстовец, вы не едите мяса? А я тоже...

- Какой еще толстовец? - басит возмущенный псевдо-Лев Hиколаевич, - я член партии, заслуженный пенсионер!

Герман, теряя олимпийское спокойствие, в гневе бросается ко мне, а меня уже и след простыл!...

Это случай первый, а второй - чуть позже, в день Hовосибирской премьеры. ... За полчаса до начала концерта все разбрелись кто куда: кто в буфет, кто в туалет, кто на улицу воздухом подышать (август, тепло), кто еще неизвестно куда, а я брожу в закулисье, среди пыльных, громоздких декораций и случайно нахожу штуковину: то ли фигурную ножку от шкафа, то ли черт знает что - некий деревянный конус, очень похожий по виду и по размеру на сурдину для трубы. Hу прямо вставляй и играй!