Тут было совсем дико: деревья, подлесок, кустарники — все росло, как хотело. И только оцинкованная изгородь, сквозившая среди зарослей, напоминала о том, что все это принадлежит хозяйской руке человека.

Сережа подошел к изгороди, приложил к губам рожок и заиграл «У дороги чибис, у дороги чибис...» Задорная песенка полетела в тайгу.

Богатырь ходил в дальнем углу парка. Он щипал траву, шевеля ушами, прислушиваясь ко всем шорохам и голосам, бродящим в тайге. Здесь было хорошо. Дикие запахи трав и цветущего кустарника леспедецы успокаивали, веселили, манили куда-то все дальше — в заросшие распадки, на вершины сопок, в приволье долин, где буйная трава поднимается до плеч, а иногда и до самых рогов...

Но вдруг в этой зеленой солнечной тишине золотым голоском позвал Богатыря рожок... Олень прислушался, сердито фыркнул. Ему трудно было переносить присутствие людей.

Однако рожок звал, и спокойствие было утрачено. Олень принюхался — запах овса и хлеба почудился ему; этот запах словно доносился вместе с ласковым и настойчивым зовом рожка. Олень фыркнул еще раз и побежал, закинув голову, туда где пел знакомую песенку рожок.

— Ух, какой! — невольно охнула Светлана.

Богатырь подошел гордой поступью, а высоко поднятые панты его, пронизанные солнцем, будто корона, светились на голове.

— Вот какой наш Богатырь! — с гордостью сказала Катя.

— Король-олень! — ответила Светлана. — Я такого в кино видела!

А Сережа, перестав играть, глядел на него влюбленными глазами и молчал. А что говорить? И так видно, что это лучший олень в стаде.

— На выставку в Москву поедет, — сказал Сережа. — Пусть и там на него люди полюбуются.

— И Толя Серебряков тоже поедет, — вздохнула Катя. — Счастливый!

5

Старший объездчик Андрей Михалыч Серебряков улыбался редко. Он глядел на людей холодно, внимательно и спокойно. Но зато если улыбался, то будто солнышко освещало его лицо, и тогда ни один человек не выдерживал, чтобы не улыбнуться ему в ответ.