- Прости - я не хотел...

- Hичего, Максим , - ей почему-то нравилось выговаривать имя полностью, - ничего... - она спрятала лицо у меня на груди, и сказала там: - а все-таки ты ненормальный.

- Почему?

- Глаза у тебя... то пустые-пустые, а то - как угли.

Я улыбался.

- И еще - жара на улице под тридцать, а ты в черной куртке шастаешь. Хоть здесь бы снял...

- И то правда, - ответил я и снял куртку. С нее началось, но ей не закончилось. Потом мы опять общались с диваном, и Оля, опираясь рукой на мой живот, просто сказала:

- Как хорошо, что ты есть, и сейчас тут со мной. Вот повезло, что встретились...

Я мог лишь сказать точь-в-точь то же самое, а по-другому ответить не мог - впервые в жизни не подбирались слова.

А потом они, слова, стали на некоторое время не нужны.

Кто-то говорил мне, что нет лучше музыки для любви, чем "Битлз". Он явно не пробовал "Hаутилус".

Утром... утром я вынес мусор, сходил за какой-то мелочью для Ольги в киоск, ненадолго смотался домой. Потом мы шатались по городу, посидели пару часов на скамеечке в парке Пушкина, вальяжно развалившись и болтая ни о чем. Сьели мороженое по пути к "Уралу". Посмотрели пару раз "Узника", и еще какую-то дребедень. Hа этот раз уходили из зала последними, обнявшись как брат и сестра. До ее дома доехали на троллейбусе - принципиально. Я сходил на асфальт, как коммандос во вьетнамские джунгли... но все впустую - обычная, залитая красным светом заходящего солнца городская остановка, кишащая людьми. Подал ей руку но она спрыгнула, опершись на плечо.

Потом мы сидели у нее дома - некоторое время, достаточное для отдыха после бесцельной ходьбы-брожения по улицам. Сидели, взявшись за руки и касаясь друг друга лбами. Уже ничего не нужно было говорить. Я был счастлив... мне казалось, что так будет всегда и еще много будет таких вечеров.