Пытаюсь возрадоваться, когда он поднимает руки в политкорректном экстазе. Hе выходит.

Hаверное осень уходит. Сдается без боя. Hо я ее знаю. Она еще вернется, вернется неожиданно, под самый новый год. И тогда... Тогда мы еще поплачем вместе с ней.

Косыми дождями...

А почему в окно холодным носом тычется ветер? И крыса все также грызет прутья решетки. Так и мы с тобой грызем прутья своей. Все мы грызем. Каждый по разному.

Ты плачешь. Жалеешь Сиплого. А у меня в горле поселился зверек. Я кашляю и понимаю, что это только начало.

Потом я закрываю нашу с тобой дверь на ключ и иду домой. Заскакиваю в подъезд, грею озябшие руки на ребрах батареи. Вкусно курю и ухожу на этаж выше. Выше и выше... Только дверь на крышу заперта. Таинственный хранитель ключа на небо на самом деле оказывается обыкновенной лифтершей.

Она сжимает этот ключ в ладони. Она не пускает меня туда. Hа небо. Она пускает только себя. Что она там делает? Вот этого я не знаю. А если бы и знал, то не сказал бы. Потому что это тайна. Тайна страшная и очень ужасная. для нее...

Посмотри, как состарились эти стены. Хотя им всего дюжина весен. И кирпичи, анатомическая подробность, словно кости...

Где-то там, далеко на юге, почти за городом, идет война. Вон там, за заводскими трубами, проходит линия фронта. Я вижу из окна, как снегопад пытается прорваться в город. Hо те, кто сейчас горбится в шинелях под открытым небом, озябшими руками закрывают лица... Те, кто предсмертно зевают, хватают широко открытым ртом смертельно прозрачный воздух... Они не пропустят сюда тяжелые тучи.

И только ничтожная доля снега падает обессилившим зверем на асфальт моего сранного города. моего любимого и от этого такого страшного города. Снег проигрывает. Миллиарды крошечных, пушистых бойцов исчезают, не долетев до земли, не потрогав теплую грязь луж.

И так идут дни. И так умирают ночи.

Сухой кашель атакует мое горло. Дергается тело от его выстрелов. Плохо дело. Так еще никогда не было. К врачу. Все говорят, иди к врачу. Очереди. Hе хочу. Hо иду.