— Что ж теперь делать? Как жить? Надо устраиваться на работу.

Всех женщин палаты навещали мужья. Их ждали дома. И только к Ольге никто не приходил, не интересовался здоровьем, не просил показать ребенка. Бабе было обидно и больно.

— Ну чем я хуже всех вот этих? Нет, все. Выхожу из роддома и — на работу.

Ольгу и впрямь взяли на работу — санитаркой в больницу. Зарплата была копеечной. Ее ни на что не хватало. Сама бы ладно. Но голодные мать и дочь неделями сидели на хлебе и воде. У ребенка вскоре развился рахит. Врачи в один голос сказали, что от плохого питания. И Ольга снова ударилась в загул. Теперь уже осмысленно, остервенело.

— Выпивон сама куплю! Гони деньги! — смеялась в лицо мужику-соседу. Тот, порывшись в кармане, доставал полусотку, припрятанную от жены.

— За такие лови дворнягу! Может, уломаешь! Отваливай к своей! У меня такса повыше!

Через год она приоделась. Выздоровела дочь. Перестала сутулиться мать. В квартире появилась новая мебель. А горевший до самого утра приглушенный свет и тихая музыка говорили о том, что в этой квартире не спят.

Но… Вскоре шепот да пересуды перешли в громкую брань. К Ольге среди ночи стали врываться соседки. Выволакивали из ее постели своих благоверных. Этим паскудникам царапали лица, а Ольге выдирали волосы, ставили синяки на все доступные места, грозили привлечь к ответственности за проституцию. Взъярившиеся бабы и стекла ей били, и саму не раз колотили сворой, и приводили участкового.

А однажды лопнуло их терпение и они написали заявление в горсовет. Ольга и теперь помнит, как забрали у нее дочь. Потом увезли мать. Она осталась совсем одна. И взвыла от горя. Эти люди сами столкнули ее в пропасть, сами сделали шлюхой. За что ж отняли семью? Ведь она не отнимала мужей. Они сами приходили. Да и то на время. У нее — отняли навсегда.