- Прицепился, говоришь? - взвился дед. - Защищаешь своего мазунчика? Он для тебя еще малютка молокососная?… Так возьми его на ручки, побаюкай! - Дед Матвей умолк, добавил устало: - И вообще, поторопился ты, Андрей, входины справлять. Водяное отопление не сделал, свет не провел… И я не успел закончить поставец и табуретки.
- Сколько можно тянуть с входинами? рассердился отец. - Самая пора людей за помощь благодарить!
- Каких таких людей?… Прохиндеев - Дядю и Бардадыма?
- Что ты на них напускаешься?… Это свои люди.
- Свои, говоришь?… Значит, они уже стали для тебя своими? Ты с кем связался?
- Не ругайтесь, - остановила их бабка Акулина. - Печка этого не любит. Еще закапризничает, пироги с потрошками не выйдут, и гусь подгорит.
Дед с досады хмыкнул и, выходя, сказал Родиону:
- Прикончишь пирог - придешь в мастерскую. Поможешь мне.
- Ладно, деда, - ответил Родион, слизывая мед с пальцев.
Верстак Матвея Степановича размещался в сарае под высокой камышовой крышей и с широкими дверями, в которые могла проехать и арба с сеном. У полок с инструментом стояли недоделанный поставец и табуреты на точеных ножках. Остальная часть сарая была занята зеленым, хорошо вывяленным в тени сеном, сохранившим листочки: его заготавливали специально, для поросят, гусят и теленка; там же громоздились друг на друге крупные розовые тыквы. Почерневшие дощатые стены сарая были увешаны пучками лекарственных трав, оклунками с неведомым добром, вязками острого красного перца, лука и чеснока.
Матвей Степанович вытачивал на старинном токарном станке балясинку из букового валька. Телогрейку и шапку он снял, седые пряди прилипли к загорелому потному лбу: разогрелся дед, гоняя маховик станка педалью. Ломкая стружка ручейком вытекала из-под блестящего лезвия стамески на парусиновый передник.
Работал Матвей Степанович споро, с удовольствием, однако все больше деревенела его нога, давившая на педаль. Наконец станок замер. Отложив стамеску, старик вытер пот с лица, подержался за сердце и, прихрамывая, пошел к дверям. Увидев во дворе Родиона, позвал: