Хирталамос заявился с рассветом.

Туранские всадники уже не сопровождали его, покинув караван за городскими воротами, и только четверо дюжих немедийцев да двое доверенных слуг прошли за купцом на террасу, спустились по ступенькам и сопроводили своего господина в сад. В руках немедийцев покачивались носилки с довольно большим ящиком полированного дерева; в нем, вероятно, и находился тот дорогой товарец, за коим Хирталамос ездил в Аренджун. Носилки были оставлены у ближайшего фонтана, слуги и стража, повинуясь нетерпеливому жесту хозяина, удалились, а купец, вытряхивая дорожную пыль из бороды, устремился прямиком в курятник.

– Ну как, сын мой? В прибылях мы или в убытке?

– И в том, и в другом, - сказал Конан. - Прибыль у нас - тринадцать покойников, а убыток - две петуха. Однако не беспокойся: твой драгоценный Фигля жив и здоров.

Хирталамос, остановившись на пороге, дважды пересчитал тела, лежавшие в ряд за изгородью.

– Тут я виду только десятерых, о гнев Аримана!

– Трех я отправил к Нергалу из другого места. Прямиком из усадьбы Флама, прошлым вечером.

– О! - глаза купца удивленно округлились. - Так ты и там побывал!

– Само собой. Один раз сагаровы ублюдки подбросили мне хорьков, а в другой раз не успели - ублюдков я задавил, а хорьков - утопил. И было их, для ровного счета, тридцать. Да, тридцать, клянусь Кромом! Этих зверюг тебе тоже придется оплатить. Они стоили мне два кувшина крови.

– По три золотых пойдет? - прищурился Хирталамос.

– По пять, - буркнул Конан. - Два кувшина крови, говорю тебе! Такие увертливые твари!

– Хорошо, пусть будет по пять, - со вздохом произнес купец и, вытащив из-за пояса кошель, принялся отсчитывать монеты, выкладывая и на печку. Сто тридцать за Сагара с помощниками, сто пятьдесят за хорьков, тридцать за ночное бдение… Конан, следивший недреманным оком за блестящими золотыми кругляшами, напомнил: