— Нет.
— Кто, по твоему мнению, величайший композитор всех времен и народов?
Крис'фер уже начал звереть. Про себя он считал, что лучший — Рик Вейкман; у него были все его записи.
— Джон Филип Соуза.
Не глядя в его сторону, титанида ухмыльнулась, и Крис'фер не понял почему. Он ожидал замечания вести себя серьезнее или прекратить любыми путями вымаливать себе визу, но посол, казалось, наслаждается шуткой. Тогда, тяжко вздохнув, Крис'фер устроился поудобнее в ожидании дальнейших расспросов.
А расспросы эти становились все менее и менее относящимися к его предполагаемому полету. В тот самый миг, когда общее направление вроде бы становилось ему понятно, акцент тут же менялся. Некоторые вопросы содержали в себе ситуации морального выбора, другие же казались полнейшим абсурдом.
Крис'фер пытался сохранять серьезность, не зная, как этот опрос повлияет на его шансы получить визу. Он весь вспотел, хотя в кабинете было не жарко. Никак нельзя было разобрать, какие ответы будут правильными, и все что ему оставалось — стараться быть искренним. Кроме того, ему рассказывали, что титаниды легко распознают людскую ложь.
Но, в конце концов, его терпению пришел конец.
— «Два ребенка привязаны к рельсам приближающегося гравипоезда. У тебя есть время спасти только одного. Оба тебе незнакомы, оба одного возраста. Один из них — мальчик, другой — девочка. Так кого же ты спасешь?»
— Девочку. Нет, мальчика. Нет, я спасу одного, а потом вернусь и… а-а, ч-черт! Не желаю больше отвечать на эти дурацкие вопросы, пока вы… — Он вдруг осекся. Посол зашвырнула свой карандаш в другой конец кабинета и теперь сидела, закрыв лицо руками. Крис'фера охватил страх столь внезапный и сильный, что он решил — все, начало приступа.
Затем титанида встала, прошла к печке и выбрала несколько поленьев. Круп ее был обращен к Крис'феру. Кожа от головы до копыт оказалась того же цвета и фактуры, что и у нормального европеоида. Волосы красовались только на голове и величественном хвосте. Когда она сидела за столом, легко было забыть, что она — не гуманоид. Когда же титанида встала, ее «инаковость» просто кричала о себе — причем именно оттого, что половина была для человека столь непримечательной.