Художник отступил несколько шагов назад, чтобы полюбоваться своим творением. Впервые за все время на его губах появилась невидимая в темноте удовлетворенная улыбка, обнажив пожелтевшие от никотина длинные, как у лошади, зубы. Картина удалась.

Художник по праву мог гордиться собой. Картина, написанная в полумраке, дышала отчаянием и слепой тоской. Ему удалось отобразить на ней все, что видели его глаза, и даже то, чего они видеть не могли: обреченность умирающего на постели юного существа, отчаяние, тоску в глазах девушки, успевшей только зацепить краешек жизни и так быстро и неотвратимо из нее уходящей, остатки ее стремительно и безвозвратно увядающей красоты. Он уловил мельчайшие подробности: излом бровей, капли пота на иссохшей за последние дни груди, красную болезненную сыпь на руках, ту нищету, наконец, в которой ей приходилось умирать. И, что тоже немаловажно, он отразил в глазах девушки страх перед ним, Художником, желание, чтобы он убрался из ее затухающего сознания ко всем чертям. Все - поза девушки, композиция, подбор красок, каждый мазок говорили о том, что над картиной работал настоящий мастер. Может быть даже гениальный мастер. Словом, картина удалась.

Художник с сожалением оторвался от созерцания своего детища и подошел к окну. Пора была уже и честь знать.

Он откнопил холст и, не обращая внимания на то, что краска еще не засохла, стал аккуратно сворачивать его.

Он был уверен, что это нисколько не повредит картине. Она была написана, и теперь уже ничего нельзя было изменить в ней, ни дополнить, ни испортить.

Дело было сделано. Медленно и тщательно он собрал свои инструменты, следя за тем, чтобы не оставлять следов - таково было его правило.