— За что преследует? — спросил Воробьев.

— А ни за что! — Голос Ларисы Петровны задрожал от гнева.— Во всяком случае, Константин никогда этим хулиганам ничего плохого не делал.

— Моя жена убеждена,— заговорил молчавший до сих пор Виталий Захарович,— компания Мухина не терпит нашего сына за сам факт, что он есть.

— Мальчик из интеллигентной семьи. Мой муж химик, ученый. Я по профессии художник-модельер...

— Между прочим,— перебил участковый Воробьев.— Дмитрий Мухин — сын доцента. Лекции этот доцент студентам читает.

— Весьма странно,— удивилась Лариса Петровна.— Но факт остается фактом: вокруг Мухина собираются отбросы нашего двора!

— Отбросы...— горько усмехнулся участковый Воробьев.

— Да, да, отбросы! — упрямо повторила Лариса Петровна.— И они ненавидят нашего сына! Для них, очевидно, это дико: английский язык, музыка, книги. Им бы только бренчать на гитаре, сквернословить. И... не знаю, чем они там еще занимаются...

— Видите ли,— сказал Виталий Захарович,— мы— это я понял, к сожалению, слишком поздно — совершили одну непоправимую ошибку, и теперь наш сын за нее расплачивается. Впрочем, моя жена и сейчас считает, что мы поступили правильно. На протяжении всей жизни Константина...

— Виталий! Может быть, при Костике...— заспешила Лариса Петровна, щеки ее покрылись розовыми пятнами.

— Ничего, ничего, пусть слушает. Так вот. На протяжении всей жизни сына мы старались отгородить его от жизни двора, от влияния таких, как Мухин...

— А зачем отгораживать? — перебил милиционер. Очевидно, такова была его манера разговора — перебивать, когда ему нужно. Но получалось это без нажима, как бы невзначай.

— То есть как? — ахнула Лариса Петровна.

— Так,— буднично, даже, показалось, скучно сказал участковый Воробьев.— Жизнь нашего двора — это вообще жизнь. От нее отгородиться невозможно.

— И я так считаю,— сказал Виталий Захарович.