В этом томе, как и в предыдущем, мы придерживаемся в основном хронологического подхода и обращаемся к рассмотрению той или иной доктрины в тот момент, когда она приобрела историческую значимость. Однако как раннее развитие христианского учения о человеке было описано нами в связи с Августином, так же и здесь мы нарушали хронологию, обычно рассматривая предшествующую и последующую историю какого-либо учения в рамках главы, посвященной его основной исторической манифестации. Примером откровенного нарушения хронологической структуры являются главы, где речь идет о не-халкидонской христологии и об отношениях между ортодоксальным христианством И другими религиями. Обе темы требуют скорее синтетического, нежели последовательного освещения. Следует также вновь особо подчеркнуть, что нехристианские религии рассматриваются только в тех аспектах, которые были значимы для христианства, и в том ракурсе, в котором их воспринимали христиане: Христианские искажения иудейского и мусульманского учений являлись частью истории христианского вероучения, и по большей части мы принимаем их такими, какими они были.

Отношение христианства к нехристианским религиям, особенно к исламу, в не меньшей мере относится к политической и военной истории, чем к истории доктри-нальной. Подобным образом отношение православия к еретическому христианству — в спорах о двух природах во Христе или об иконопочитании — в значительной степени было вопросом политическим, а не только вероучи-тельным. Когда в VII веке разгорелся спор о том, одна воля во Христе или две, Иерусалимский патриарх Софро-ний привел Стефана, епископа Доры, на Голгофу и там обсуждал с ним меры по защите православной христологии — перед лицом мусульманской угрозы. В проповеди на Рождество 638 года Софроний сетует на невозможность в этом году соблюсти обычай и пройти путем пастухов в Вифлеем, ибо теперь нужно страшиться не пламенного меча у врат Рая, а мечей завоевателей-сарацин.