Но почти сразу же сердцем почувствовал еще один импульс. Даже в тишине, в ожидании смерти, страх и надежа пульсировали во мне. Я не мог молчать. Если был хоть какой-то шанс на спасение, то я хотел использовать его, чтобы вернуться в мир живых. Я окликнул его, но из моих пересохших губ не вырвалось ни единого звука. Как будто пески пустыни иссушили мой голос. И от ужаса и отчаяния, что я обречён, когда спасение так близко, я застонал. И увидел, как старик остановился, раздумывая минуту, и поднял свою лампу. Он стоял и ждал, словно чувствуя ночь всем своим телом. И я понял, что у меня появился шанс. Боль пронзила мой левый бок, когда я попытался отодвинуться от каменного молчания пирамиды. Я упал на песок лицом вниз и почувствовал, как вновь засочилась кровь из раны на голове. Я чувствовал себя жуком, возящимся в песке, когда безнадежно попробовал шевельнуться, издать какой-либо звук, чтобы быть уверенным, что он меня увидел, услышал, понял, что я там, живой, ждущий спасения. И вдруг я услышал рядом тихий голос, успокаивающий меня словами, которых я не понимал. И я почувствовал руку на своём плече, которая переворачивала меня на спину, чтобы я не задохнулся в песке. И я взглянул в тёмные, добрые глаза старика.

Поставив лампу на землю, он раскрутил ткань со своей талии и забинтовал этой тряпкой мою голову. Он осмотрел раны сбоку, тихо разговаривая со мной по-арабски. Осторожно взял меня на руки и приподнял. Я потерял много крови. Я был поражен тем, как вся жизненная сила и даже тяжесть вытекли из моего тела, потому что старик поднял меня, как будто я весил не больше, чем перо. Он опустил меня рядом с тёмной, похожей на пещеру расселиной в камне и аккуратно поставил свою лампу на песок рядом со мной. Он вновь заговорил и жестом указал, что собирается войти в пирамиду. Хотя я и не понимал его речи, но понял, что он собирается вернуться.

Его лампа создавала озеро густого, теплого света в прохладном ночном воздухе пустыни.