Но она не хотела портить себе настроение в первый день свободы. И хотя никто в мире не знал этого, Клер когда-то нацарапала несколько строк, которые можно было выдать за стихи. Это произошло во время самого тяжелого приступа тоски.

— Ну хорошо, — сдалась она, — но только несколько строчек.

Его суровое выражение сменилось удивлением.

Она и сама была удивлена. Валентина Ричмонд никогда не поделилась бы этим ни с одной живой душой. Эти строки могли найти путь в бульварную прессу и превратить ее в посмешище. Но Клер Джонс не приходилось заботиться о таких вещах. Глубоко вздохнув, она объявила:

— Я назвала это «Тоска».

— А, — сказал он. — Стихи о любви.

Ее лицо осветилось шаловливой ухмылкой.

— Как вы догадались?

Мне хочется не прозябать, а жить.

Она сделала паузу, и Тайс кивнул, чтобы поддержать ее. Она продолжила:

Не получать подарки, а дарить.

И не шептать в тиши, а в голос весь кричать.

Не «пекло» говорить, но «ад» сказать.

Ее голос возвысился, и она поняла, что декламирует с чувством, подчеркивая ритм взмахом кулачка.

В борьбе, не в споре истину искать.

И не держаться — крепче крепкого сжимать.

Не центом — долларом хочу я наслаждаться.

И не объятья мне нужны, мне нужно…

Она сделала паузу, все еще держа кулак в воздухе, и, встретившись с Уокером взглядом, с улыбкой закончила:

…целоваться.

Повисла тишина. Она опустила руку.

Ее зрительный зал, в котором был только один мужчина, не взорвался овацией. Не издал ни звука. Уокер смотрел на дорогу, поигрывая желваками на лице. Наконец он изогнул бровь.

— За это вам дали премию?

— Нет, этот шедевр я берегу для следующей книги.

Тут он рассмеялся, и его отрывистый, удивленный смех перевернул ее сердце.