Но жить так, как она научилась, не означало жить полной жизнью. Внутренне Мэри-Джо изменилась. Потеряв Эла, она потеряла свое искусство.

Эл так гордился ее творчеством, наградами, которые она получала. Ничто не могло быть лучше работы с золотом, серебром и драгоценными камнями, ей так нравилось изобретать новые украшения.

Когда она сделала для Эла медальон с камнями, соответствовавшими месяцам рождения всех членов семьи, он хвастался этим несколько месяцев. Он был словно молодой отец с фотографией своего первенца. Всякий, кто приходил к нему, был просто обязан осмотреть медальон.

Мэри-Джо вдруг поймала себя на том, что впервые после смерти Эла воспоминания о нем вызывают у нее улыбку. Она правильно сделала, что переехала из Оклахома-Сити, где все напоминало о погибшем муже. Правильно сделала, что вернулась в Техас, в Ту-Оукс, где родилась и выросла. Так было лучше для нее, для Энди с Хитер и для ее матери. Приятно было улыбаться, думая об Эле.

Психолог посоветовал ей выражать свое состояние с помощью цветов. Теоретически, если она будет передавать холсту все стадии своего горя, постепенно к ней вернется искусство работы с драгоценностями.

До сих пор в ее картинах преобладали черные и серые тона, иногда проскальзывал алый, означавший боль. Однажды сильный красный мазок помог ей выразить гнев на Эла, который заслонил грудью от пули своего напарника.

Ей вовсе не хотелось, чтобы вместо Эла умер Зейн Хьюстон. Видит Бог, Зейн и сам предпочел бы умереть, чем хоронить лучшего друга. Они с Элом несколько лет были напарниками и стали друг другу ближе, чем братья. Но Элу надо было надеть пуленепробиваемый жилет. И тогда он остался бы жив.

Темно-красный, цвет крови, — означал гнев, алый — боль, черный и серый — пустоту, царившую внутри Мэри-Джо.