Олива больше не сопротивлялась — Салтыков ведь по сути не был ей противен, он нравился ей. От него приятно и возбуждающе пахло чуть-чуть мужским дезодорантом, чуть-чуть одеколоном «Хуго Босс» и чуть-чуть сигаретами «Винстон», образуя в своей смеси такой приятный и желанный для каждой женщины запах мужчины. В сумерках питерской ночи он казался ей не просто обаятельным, а красивым, почти совершенным. Олива обхватила руками его крепкий торс, движением головы откинула со лба волосы и как-то сразу обмякла в его руках.

…Они лежали под одним одеялом, такие близкие и одновременно чужие друг другу. Салтыков задумчиво гладил Оливе волосы. Она же придвинулась к нему поближе и спрятала лицо у него на груди.

— Так значит, ты никогда не относился ко мне как к подруге?

— Получается, что так…

Салтыков осторожно гладил ей волосы, лоб, переносицу. Олива закрыла глаза: ей было приятно.

— Оливка… — нежно позвал он.

Она открыла глаза. Провела рукой по его волосам. Он принялся жадно целовать ей грудь, спускаясь всё ниже и ниже.

— Ты такая нежная…

Резким движением он отшвырнул в сторону одеяло. Олива скрестила руки на груди, сдвинула вместе ноги.

— Невинная такая…

Олива положила голову ему на грудь. Его сердце бешено билось.

— Чего это оно у тебя колотится?

— Что?

— Сердце, говорю, колотится. Ты нервничаешь? Волнуешься?

— Я хочу тебя!..

— Но это невозможно, — отрезала Олива, — К тому же, нам нечем предохраняться.

— Можно я покурю? — спросил Салтыков.

— Кури, конечно.

Он закурил. Синий дым наполнил комнату. Олива прислонилась к его плечу.

— Щас ведь все твои волосы сигаретным дымом провоняют, — сказал Салтыков.

— Ну и ладно. Я всё равно завтра голову помою.

Салтыков молча выкурил одну сигарету, затем другую. Они опять легли под одеяло.