Он мог бы надеть плащ с капюшоном, но, черт подери, он был в своем доме. Он носил плащ в холодную погоду, а дни становились все теплее. И он не хотел появиться перед ней в костюме чудовища, прячущего свое лицо. Если она увидит его шрамы и разразится криками ужаса, это доставит ему удовольствие – он отомстит ей за то, что она пугала по ночам его слуг.

С этой коварной мыслью Гэвин отпер дверь и вошел в кабинет.

Она уже освободила обе руки и, лежа на полу, придавленная креслом, пыталась развязать веревки на ногах. Упав вместе с креслом, она должна была быть вся в синяках и кричать от боли. Но она подняла глаза на Гэвина, вернее, на ту часть его тела, которую могла увидеть из своего положения, то есть на его колени, и разразилась потоком невообразимых оскорблений, характеризовавших его предков как помесь гнусных насекомых с мерзкими крысами. Гэвин никогда еще не слышал, чтобы кто-то ругался с такой изобретательностью, не употребляя при этом ни одного бранного слова.

Он терпеливо выслушал ее тираду и, взявшись за спинку кресла, сказал:

– Держитесь, я подниму вас.

Она тихо выругалась, но ухватилась за подлокотники. Подняв кресло, Гэвин остался стоять позади, чтобы она не увидела его лица. Во всех комнатах шторы были задернуты, и в них царил полумрак. Да она могла просто и не смотреть на него, как это делали слуги. Но Гэвин, не щадя себя, подошел к окну и раздвинул шторы.

– Если вы попытаетесь убежать, я поймаю вас, – спокойно предупредил он, чувствуя, как солнечные лучи согревают его лицо.

– Я не убегу. У меня ноги онемели. Вы уже навестили Бланш? Она будет беспокоиться, если я не зайду к ней.