И снова Гвиневра обреченно вспоминала, сколько невыполнимых обещаний дала отцу, лежавшему на смертном одре, потому что тогда просто не понимала всего. Но разве станешь ссориться с умирающим отцом, когда он просит тебя беречь шкатулку с любовными письмами, которыми когда-то обменивался с твоей теперь уже умершей матерью, или когда утверждает, что ты не права, чертовски не права (насчет чего не права?), и просит о чем-то, произнося слова, которых ты не понимаешь, что бы они ни значили. Гвиневра стояла на коленях на холодном каменном полу возле его постели и обещала ему все, что угодно.

Она с трудом сглотнула. Внутри, как извилистые красные языки пламени, змеились напряжение, страх и стыд. Она еще крепче сжала чашу с вином. Где же король? С каждой истекающей минутой фиц Майлз все больше приближался к лакомому и самому сытному блюду — ее дому, грозя поглотить его.

Ей нужно было выпить еще вина. Стремительно обернувшись, она уткнулась прямо в грудь Марка фиц Майлза, лорда Эндшира.

— Силы небесные! — пробормотала она. На резкий звук ее голоса обернулись несколько голов. Вино плеснуло через край ее чаши.

— Леди Гвиневра, — сказал Марк любезно, забирая чашу из ее мокрой руки.

— Отдайте мне, — огрызнулась Гвиневра и вырвала ее у Марка.

В уголках его рта зазмеилась привычная улыбка. Он широко развел руки — воплощенное смирение и невинность.

— Конечно, миледи, вот она.

— Благодарю, что вы возвращаете то, что уже принадлежит мне, как, например, замок Эверут, мое «Гнездо».

— А! — Он склонил обращенную к ней голову. — Так вы уже слышали?

— Слышала?

Марк окинул взглядом комнату.

— В самом деле, слышали. Как услышит каждый, если вы не понизите голос.

— Понизить голос? Можете не сомневаться, лорд Марк, что мой голос будет звучать громко даже в присутствии короля. Да и любого, кто захочет меня слушать. И я буду говорить такое, что ваши уши запылают, огнем.