Наказанием ему будет видеть смерть Майкла, собственная смерть была бы для него наградой.

За боль, за удовольствие…

— Мадмуазель, я заплачу сто пять фунтов за вашу… невинность, — предложил шелковый мужской голос.

Вспышка узнавания пронзила мозг Габриэля.

В последний раз, когда он слышал этот голос, его обладатель говорил на журчащем французском языке вместо отрывистой английской речи. Габриэль безошибочно знал, кому принадлежал этот голос: второй мужчина сделал ставку на женщину в плаще.

Боковым зрением Габриэль заметил какое-то черно-белое движение.

Голова рефлекторно повернулась направо, сердце забилось, левая рука замерла, ожидание закончилось.

Мужчина в черном фраке склонился над белой шелковой скатертью. Голубые и оранжевые огоньки вспыхнули между концом сигары и конусообразной свечой. Седые волосы блеснули в игре двух цветов, рассеянной завитками дыма.

Это был не тот человек, который предложил сто пять фунтов.

Это был не тот человек, которого Габриэль убьет или погибнет сам от его руки.

Отдаленный звон часов поглотился деревом, стеклом, пульсирующей сексуальностью и ожиданием смерти, ради которой был построен дом Габриэля: Биг Бен отсчитал час, два, три…

— Я предлагаю сто двадцать пять фунтов.

Лысеющая голова сияла, как луна, над блестящей золотой запонкой.

— Я даю сто пятьдесят фунтов.

Искры огня, отражаясь от хрусталя, вспыхивали в темных волосах.

— Mein Got, — воскликнул в середине салона барон Стратгар. Его круглое лицо раскраснелось от алкоголя, а немецкий акцент усилился от волнения. — Я ставлю двести фунтов.

Ощущение напряженной бдительности Майкла стискивало грудь Габриэля, в то время как ожидание того, другого мужчины, скручивало ему живот.

Тихий шепот перерос в приглушенную какофонию, двести голосов терялись в догадках.

В доме Габриэля никогда не устраивали аукционов. Но сейчас он проходил.