— Папенька осерчал, — коротко ответила Любава. — Да велел убираться.

— Вот уж сразу и велел… — пробубнил Федор.

— Ну так после бы велел. Все одно! — весело кинула девушка. — Будущее темно и непонятно. Чего ждать — неведомо. Но жизнь наша в руках наших, верно?

— Верно! — в тон ей бросил Боратынский.

Кавалькада пришпорила коней и в один миг скрылась за горизонтом.

— А что вам делать в Петербурге? — спросил Боратынский.

Молодые люди устроились на траве, стреноженные лошади паслись неподалеку, а насупленный Федор был отправлен в ближайшую деревню за провиантом.

— Не знаю, — лениво ответила Любава. — Право, всю голову сломал…

Боратынский перевернулся на бок и, прищурившись, взглянул на нее:

— Не хотите ехать за границу?

— Для какой надобности? — спросила она.

— Там свобода, — уверенно ответил Иван. — Я долго жил там и твердо знаю это. Корю себя за то, что не вовремя вернулся, но теперь уже ничего не попишешь. Все мои неприятности оттого, — с внезапной яростью воскликнул Иван, — что не внял я голосу разума и прилетел сюда…

— Что же вы там делали — за границей? — поинтересовалась Любава.

— Учился… Батюшка отправил ума разума набираться. Но, пробыв в университете, я решил вдруг, что надобно домой возвращаться. А зачем?.. — помолчав недолго, Боратынский продолжил. — Тут никто меня не ждал. Но назвался груздем — полезай в кузов. Вступил в военную службу, нажил себе неприятностей… Вышел в отставку, тут батюшка заболел. Призвал меня к себе, да вовремя! Но и тут я не утерпел… И вот — нате вам. Еще до столицы не добрался, а уж чуть не попал в переделку.

— А что за неприятности? — спросила она.

— Ну, долго объяснять…

На самом деле, объяснять было вовсе не долго, а просто опасно. Служа в полку, Боратынский, как и многие русские, недоволен был положением, существовавшим на ту пору.

У власти уже много лет был могущественный временщик Бирон.